Григорий Пернавский (sirjones) wrote,
Григорий Пернавский
sirjones

Categories:

"Ленингрэд" Вторая серия, ч 1.


Ночь. Цветкова бредет домой. На заиндевевших ступеньках сидит очкастый мальчик. Он рассказывает милиционерке, что у певицы чекист, а иностранка ушла в Смольный. Ильин расспрашивает певичку про Краузе. Та наезжает на старшего майора ГБ, что объявили его врагом народа. – Так не посадили же, - оправдывается чекист, - А потому, что война началась, не успели - рвет глотку певица. – Так, где же Краузе, спрашивает Ильин, у которого, по ходу, заканчивается терпение. – Хорошо, - говорит певичка. Я скажу всю правду. Он талантливый ученый, но его оклеветали бездарные шавки, а вы в НКВД только таких и слушаете! Тут Ильин взрывается и рассказывает ей, что если Ладога не будет работать, город умрет. Певичка сообщает ему, что Краузе за две недели до войны уехал жить в Петергоф.
В это время Сорвина прогулочным шагом идет вдоль ограды Смольного, мимо зенитки, стоящей под маскировочной сетью.

Как она дошла до этого здания, мне понять сложно. Вообще-то в Ленинграде – комендантский час. Море патрулей, ну а вокруг Смольного каждый миллиметр просматривается. Тем не менее, Сорвина беспрепятственно доходит до КПП и стучится в окошко, которое буквально заросло инеем.

 Из окошка высовывается харя в ушанке и орет, чтобы приходила с утра, с 8 до 11. Наличие хрен знает кого рядом с объектом номер один осажденного города харю не волнует. Сорвина не унимается и начинает звать патруль. Тут хозяин хари выбегает из каптерки и начинает требовать у нее документы. Документов нет. Тогда харя свистит в свисток и тоже зовет патруль. К месту проведения водяной феерии подбегает Цветкова. Она говорит харе, что Сорвина – это ее подопечная, за которой она не уследила и даже показывает свое удостоверение. Харя, вместо того, чтобы поинтересоваться, что в центре города делает милиция с окраин, удовлетворенно скрывается в каптерке, а девушки уходят восвояси, оставляя меня в восхищении храбростью А. А. Жданова. Только очень смелый человек мог доверить охрану своей жизни таким распиздяям.
Москва фронтовая. Окна не заклеены. Близ гостиницы «Савой» Абдулов вылезает из «Эмки», держа в руках ленинградскую молодежную газету «Смена».  Он видит как к гостинице подъезжает авто с британскими номерами. Из авто выходят толстый британский журналист с британским летчиком, у которого почему-то нет на груди крылышек.

Мимо пары проезжает «ГАЗ-67», которых в 1941 еще не было.


 Я цепляюсь к этому моменту потому, что для оживляжу найти аутентичную машину несколько проще, чем, например, танк. Я ничего не пишу про картонный «Штурмгешютц», но старых машин в Москве и Питере предостаточно…
Толстый говорит Берну, чтобы в Англии сказал родителям покойной Сорвины, что она была хорошей журналисткой. Берн убывает на авто. Обратим внимание на пейзаж.

Вдоль улицы стоит зенитка, сектор обстрела которой закрыт домами. Рядом с ней «ЗИС-2». Такие пушки могли быть в Москве осенью 1941 года, но вот незадача: вряд ли бы их стали расставлять в центре Москвы. Шарообразные светильники, свисающие с козырька гостиницы, скорее всего, современного производства. Вдобавок ко всему, они, по словам моей супруги, которая оптом торгует всякого рода лампами, они не должны подвешиваться вверх ногами, а стоять на подставке. Впрочем, тут мы можем быть несправедливы.
В ресторане «Савоя» кушает жареную картошечку Филиппенко в штатском. Абдулов приехал именно к нему. Маленькая ремарочка по поводу наград Абдулова. На комиссаре Госбезопасности 3-го ранга чекистский почетный знак и медалька «За Отвагу» смотрятся как-то вяло. Хоть бы орден какой смеха для повесили. Филиппенко спрашивает Абдулова, называя его Чегасовым (не было такого гражданина в ГУГБ),  какого хрена в Смольном иностранным журналистам наговорили, что в Ленинграде проблемы с продовольствием и народ от голода мрет. Придется тут внести ясность. На дворе еще первая половина октября. Положение с продовольствием в Ленинграде паршивое, но самые первые случаи смерти от недостатка питания были зафиксированы во второй декаде ноября. При этом, большинство умерших были мужчинами от 29 до 59 лет, получавшими рабочую карточку. В ночь на 15 ноября в Ленинграде был зафиксирован и первый случай каннибализма, когда мать четверых детей убила полуторамесячную дочь, чтобы накормить остальных. Всего в октябре в Ленинграде от всех причин умерло 7080 человек. Значительная часть (17%) погибла при бомбежках и обстрелах.
Затем Филиппенко вытаскивает из кармана бумажку и начинает перечислять, сколько и чего в Ленинграде осталось. Абдулов куксится и говорит, что это – секретные сведения. Эти сведения, говорит Филиппенко, из доклада немецкой разведки. Прямо из Берлина. Теперь посмотрим внимательно на бумажку, которую держит в руках Филиппенко.

Из немы узнаем, что фамилия его героя Аркатов. На деле, органами контрразведки НКВД руководил комиссар ГБ 3-го ранга Федотов, а органами военной контрразведки комиссар ГБ 1-го ранга Абакумов. А военной разведкой руководил не некий генерал Арбузов,  а генерал-майор танковых войск Панфилов.
В это время в Ленинграде мать Цветковой, она же, по совместительству, домработница у певички, толкают куда-то коляску и рассуждают о том, что беженка хоть и красивая, но лишний рот, да еще и без документов.

Комната Цветковой. На стене грамоты Московского спортивного общества «Динамо №1»,

вымпел общества «Трудовые резервы» и портрет Цветковой в послевоенном костюме сборной СССР.

Мальчик – брат той девочки, рассказывает Сорвине про прошлое Цветковой и играет с ней в шахматы. Сама Цветкова в это время залазит-таки в ефремовский сейф, из которого все еще торчат ключики и яростно в нем копается.
Рынок. Оказывается, мать Цветковой принесла на продажу произведения искусства. Их у нее скупает Баширов, каковой относит их в эмку Редниковой и Пашутину. А Цветкова уже варит дома яйцо, считая вслух, чтобы не обломаться. При этом, где она взяла яйцо, нам не сообщают. Ну, было оно у нее. Яйцом она сводит печать на очень интересную бумажку.

Я все понимаю, но что такой документ делает в сейфе начальника отделения милиции Кировского завода? Милиционерка заставляет Сорвину выучить данные из ксивы, а потом сожрать яйцо. – Ты, говорит она,  - испанская коммунистка, вырвавшаяся из лам диктатора Франко. Ты приехала в Ленинград на экскурсию. А тут война, все разбомбили.
Прелестно. Допустим, Сорвина, по легенде, действительно приехала в Ленинград. Допустим, что даже 21 июня 1941 года. Но что она так долго делала в Колыбели трех революций, если учесть, что первые бомбы упали на город 4 сентября??? При этом, удостоверение беженца выдано ей в августе 1941! – Если повезет, говорит Цветкова, - то еще и карточки дадут. Поскольку Сорвина не знает, что в ее родной Англии нормированное распределение продовольствия введено уж как год, она не может понять, для чего эти карточки нужны. Тут милиционерша делает широкий жест: отрезает Сорвине часть своих карточек. Мало того, что они ей вообще не положены, как находящейся на котловом довольствии, так еще карточки иждивенческие. Но и это не главное.

 Главное то, что карточки датированы ФЕВРАЛЕМ 1942 ГОДА.
Сорвина брыкается и кричит, что ей не карточки нужны, а в Москву. Цветкова ей отвечает, что Москва будет, когда блокаду снимут и никто Сорвину уже не ищет, так что она теперь такой же ноль без палочки, как и все.
Пашутин и Редникова расплачиваются с Башировым консервами в промасленной бумаге. Редникова велит, чтобы в следующий раз меньше четырех карат не приносил. Особливо радует, что оргии происходят при шофере.
Кремль. Бьют куранты (разумеется, играют не Интернационал и не Вы жертвою пали. Никаких следов маскировки нет. Обратите внимание на время на часах.


Кадры смонтированы в прямой последовательности. Оказывается, у Абдулова в Кремле свой кабинет с полевым телефоном ВЧ-связи, по которому его немедленно соединяют со Смольным. Абдулов приказывает искать утечку, которая где-то на самом верху. Павлов идет на прием к Жданову и роняет бумаги (по ходу, он роняет их каждый раз, когда куда-нибудь идет). В это время Жданову, для которого уже накрыт нехилый стол, вслух читают донесения НКВД о настроениях граждан и антисоветских высказываниях. Жданов гневается и велит расстреливать злоязыких граждан.

Входит Павлов. Жданов поворачивается к нему. Машет рукой с вилкою и говорит: - Снижай нормы…

Скока там у тебя осталось? – 300 рабочим. 150 остальным. (Фиксируем: это уже 13 ноября 1941. Куда девался целый месяц, непонятно). Жданов делает особенно глупое лицо и говорит: Ну что, это имеет какой-то смысл?
Кирилл Лавров читает постановление о снижении норм, а нам показывают сценку у Медного всадника. Повсюду жирно наставлены противотанковые ежи и бетонные надолбы, вероятно, есть опасение, что немецкие танки приедут со стороны Невы. Зато не покрашен в защитный цвет купол Исаакия.

Вокруг Всадника построены леса, которые будут заполнять мешками с песком и землей.

 Все бы хорошо, но эта работа была закончена еще в 10-х числах августа. В наличии имеются точно датированные фотографии.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →