January 17th, 2012

мозгойоп

(no subject)

Пребывая пару дней в полуобморочном состоянии из-за температуры, смотрел краем глаза канал индийского кино. Подивился разнообразию жанров, а так же количеству фильмов про конфликт с Пакистаном. Именно не про войну, а про засланных бандюков в мусульманские районы, брат на брата и все такое.
мозгойоп

Свежей ебанински от Яузы.

Точнее, не свежей, ибо переиздание даже не первое.


От производителя
Почему летом 1941 года кадровая Красная Армия была разгромлена за считанные недели? По чьей вине не удалось одолеть врага "малой кровью, могучим ударом"? Отчего до самого конца войны наши потери многократно превышали немецкие и за каждый успех приходилось расплачиваться огромной кровью, так что Красную Армию прозвали "кроваво-красной"? Почему Победа была достигнута столь дорогой ценой? На все эти вопросы, самые сложные и болезненные в нашей истории, есть простой и ясный ответ, известный еще Сталину: "Кадры решают все!"
Данная книга неопровержимо доказывает: именно в кадровом вопросе, в низком уровне профессиональной подготовки советского генералитета и офицерского корпуса следует искать причины всех трагедий и катастроф Великой Отечественной. Потому что кадры и в самом деле решали все!
мозгойоп

Из Эдуарда Хруцкого.



То время с особой четкостью показало, кто есть кто на самом деле.
Я расскажу историю обычного дворника, члена ОСОВИАХИМа, аккуратно платящего членские взносы МАПР, награжденного почетным знаком «Отличник коммунального хозяйства».
Он был не просто работником метлы и совка, но и верным помощником карательных органов. В октябре сорок первого он понял, что настало его время. Он начал ходить по квартирам.
— У тебя сын — большевик, — говорил он, — придут немцы, узнают, тебе не поздоровится. Давай ценности и продукты, тогда я буду молчать.
Однажды он пришел в квартиру военного и повел свой душевный разговор. Но жена командира была дама решительная и набила ему морду.
А тут брат военного пришел с дружком. Они работали в уголовном розыске НКВД. Она им все и рассказала.
Опера спустились в дворницкую, обыскали, нашли вещи и тетрадку, где были переписаны все жильцы с комментариями. После номеров квартир и фамилий стояли следующие разъяснения: жид, семья командира, сын большевик, дочь комсомолка и т.д.
За два дня до этого появилось постановление ГКО «О введении в Москве и пригородах осадного положения».
Пункт 4 гласил: «Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».
Оперативники так и поступили. Вывели дворника во двор и расстреляли у арки.
мозгойоп

Из дневников Аркадия Первенцева. Московская паника 1941 .

14X
Москва уплывала из-под ног моих, как палуба отходящего от берега корабля. Я ходил по улицам настороженной столицы, вдыхал её прогорклый осенний запах и знал, что скоро настанет минута расставанья…
Снова стреляли. По улицам от фронта двигалась тяжёлая артиллерия. Везли ог-ромные орудия. Прислуга в касках с коркой земли на лицах отходила, вероятно, на другие позиции. Я взял пикап и поехал на дачу. В глинистых окопах под промозглым дождём лежали люди в чёрных обмотках и тяжёлых ботинках. Люди были вооружены трёхлинейными винтовками, обращёнными в сторону Минска, на головах их были пи-лотки. Некоторые отвернули пилотки и подняли воротники шинелей. Только у кон-трольно-пропускного пункта я видел автоматическое оружие и полуавтоматические винтовки.
Мы ехали по мокрому шоссе к своему Переделкино. Пруд закис, позеленел. Стоя-ли всё те же витые толстые вётлы у шлюза, журчала вода, глубокий овраг просекал землю и терялся у дачи Сейфуллиной и Афиногенова. В лесу стояли грузовики, ра-ции и автобусы. У костров грелись измученные солдаты. При расспросе оказались из строительных полков, бежавших из-под Вязьмы и Медыни. Они грели грязные заско-рузлые руки у костра из сырого ельника и просили махорки. Страна махорки и табаков, Россия, ты вечно нуждаешься в этом скромном продукте!
(...)
По шоссе везут раненых. Санитарные автобусы побиты пулями и помяты. Шофё-ры измучены, глаза горят, щетина на щеках и сильные трудолюбивые русские руки на чёрных кругах рулей… На фронт идут автомашины с пехотой. Ветер хлещет по крас-ноармейцам. Они сидят в пилотках и шинелях, накрывшись плащ-палатками. Ветер лепит палатки, и видны контуры этого пока ещё живого тела, обречённого на смерть. Я смотрю на них. Наши родные, русские, курносые… У некоторых трагические складки у рта, у многих смущённая улыбка непонимания. Я видел, что это несётся в бой отважное и храброе войско. Неслись на механических лошадиных силах люди, уже понявшие ужас предстоящего…
Вскоре на весь мир поплывут сводки и направления, обагрённые великой русской кровью: Мало-Ярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Дорохово. Люди, умирающие под гусеницами танков. Люди, задержавшие поток механизированной Европы. Об этом признается даже Сталин!
(...)
Мы оделись и пошли в Союз. Кирпотин расхаживал по кабинету. Он был бле-ден и испуган. В других комнатах по-прежнему толпился народ, шёл торг Ташкент–Казань, гудели шмелиные голоса «братьев-евреев».
— Какие новости? — спросили мы у Кирпотина.
— Звонил Фадеев. Он сказал, чтобы писатели выезжали кто как может. Надежды на эшелон нет…
— Где Фадеев?
— Я пробовал с ним связаться. Его уже нет нигде…
— Где Хвалебная?
— Её нет…
— Они уже сбежали?
— Вероятно.
Панфёров, стиснув зубы, позвонил газете. Уже ни один телефон не работал. Зво-нили в ЦК партии. Ни один телефон не отвечал. Только телефонистки станций и ком-мутаторов, несмотря на грядущую опасность, оставались на местах. Они не имели соб-ственных или государственных автомобилей. Они не имели права покинуть посты. Только важные лица сбежали.
(...)
…Мы вышли во двор. Всё тот же мокрый снег лежал на асфальте. Панфёров по-шёл поторопить своих шофёров, чтобы скорее сделали машину. Я прошёл к рядом рас-положенному Британскому посольству. Подъезжали машины, и в них поспешно броса-ли чемоданы, узлы, сажали собак и т. п. Несколько чекистов помогали забрасывать в машины вещи. Коридор был освещён. Я видел несколько англичан в гражданском и несколько воздушных офицеров, застёгивающих свои шинели. Вид их был бледен и движения торопливы… Машины миссии отходили без клаксонов и излишнего шума. Липы теряли последние мёртвые листья, падающие на мокрый снег.
Ночью приехал Серёжа. Он сказал, что передано по закрытому проводу постанов-ление Совнаркома о том, что город объявляется открытым, что предложено рас-считать рабочих авиазаводов, выделить надёжный актив, подложить под заводы мины и ждать сигнала. Все оборонные предприятия решили взорвать. Серёжа сидел бледный, в руках он держал авиационные часы со светящимся циферблатом.
— Что ты думаешь делать?
— Оставаться в Москве. Я не могу взрывать заводы. Всё сделано на моих глазах. Я не могу взрывать заводы, — в голосе его была страшная тоска и непонимание.
Пересыхало горло от волнения. Неужели так бездарно падёт столица нашего го-сударства. Неужели через пару часов раздадутся взрывы и в воздух взлетят авиазаводы №№ 1, 39, 22, завод Сталина, Динамо, Шарикоподшипник, Мясокомбинат, Дербенев-ский химзавод, тэцы, электростанции и… метро. Да, под метро также были подложены мины, и метрополитен Москвы должен был быть взорван руками людей, создавших его. Неужели 600 миллионов за километр проходки погибнут и в эти своды хлынут разжиженные юрские глины. Сердце холодело от ужаса надвигающейся катастрофы.
Я вспоминаю это страшное чувство тоски и обречённости того вечера. Рушилось всё. И где-то по холодным дорогам Подмосковья катили танковые дивизии иноземных пришельцев. Немцы в Москве! Гитлер принимает парад победоносных войск, взявших сердце России. Гитлер на мавзолее, рядом с ним Браухич, Гудериан, Бломберг и др. маршалы его зловещей славы!
Сердце начинало седеть, и я говорил с Сергеем о том, что раз так, нужно уходить и продолжать борьбу, я обращался к его сердцу и говорил о наших оставленных семь-ях… Он встал и ушёл…
Ночью немцы не были в городе. Но этой ночью весь партийный актив и все вла-сти позорно оставили город… Позор истории падёт на головы предателей и паникёров. После будут расстреляны Ревякин и группа директоров предприятий, но главные виновники паники будут только судьями, а не ответчиками. В руках правительства было радио. Неужели не нашёлся единственный спокойный голос, который сказал бы населению: «Город надо защищать». Кто бы отказался от выполнения своих гражданских прав!
Этот голос летел на паккарде по шоссе Энтузиастов, спасая свою шкуру, по шос-се, по которому когда-то брели вдохновенные колодники…
В ночь под 16 октября город Москва был накануне падения. Если бы немцы зна-ли, что происходит в Москве, они бы 16-го октября взяли бы город десантом в 500 че-ловек.
Продолжение в каментах.
мозгойоп

Из дневников Аркадия Первенцева. Чума.

Я сижу в глубоком кресле, сытый и праздный созерцатель, и слушаю Шура. Он говорит под впечатлением сегодняшнего выстрела начальника лагерей, под впечатлением многочисленных санитарных поездов, под тревожным голосом радио: «ничего существенного…».
- Я её искренне любил, мою первую жену. Любил нашего ребёнка, хотя не было времени для любви как вообще у каждого чекиста. Она учительствовала в Башкирии, кончала год. После я должен был приехать за ней и привезти её в Свердловск. Она была странный и непонятный человек с красивой душой. Мы были женаты три года, имели ребёнка двух лет, и она дала зарок не бросать свою башкирскую деревню пока не доведёт до пятого класса, то есть последнего класса, своих ребятишек-школьников. В этом году она кончала школу, и я должен был приехать за ней. Незадолго перед каникулами, примерно за два месяца, я послал в деревню мамашу, и она привезла нашего ребёнка в город. Он скучал за матерью; плохо знал меня, но потом успокоился и всё время ждал мать.
Однажды ночью меня вызвали в отдел. В Башкирии в одной из деревень появилась чума. Решением правительства нужно карантизировать чуму; поручалось это НКВД. Сейчас деревня, где появилась чума, оцеплена, работаю башкиры, но приказано их сменить. Я попросил показать мне эту деревню на карте. Начальник указал. Это была деревня моей жены. Вы спросили сегодня, почему я не волнуюсь. Тогда вы можете вообразить моё настоящее волнение. Мы выехали на место дивизионом. В пути я перебрал тысячи планов и в конце концов все они были в мою пользу. Неужели нельзя вывезти и спасти одного человека из этой чумной деревни. Тогда я не совсем ещё точно представлял условия карантина.
Я был сменным войсковым начальником нашего отряда. Начальником экспедиции был назначен решительный и беспощадный человек. Я не пытался даже объяснить ему моё положение. Я боялся сделать хуже. Мы везли с собой спирт, оружие, боеприпасы, канат в бунтах, колья военных коновязей с кольцами. К нам постепенно начали присоединяться бактериологический и медицинские комиссии из Москвы, Ленинграда и других городов. Учёные и врачи ехали сюда с горящими глазами, как на поживу, расспрашивали нас бесконечно, потирали ручки, и я смотрел на них с ненавистью.
Деревня была расположена в лесу. Ночью мы сняли охранение Башкирского НКВД и окружили деревню. Деревня, казалось, безмятежно спала. Только кое-где горели огни. Где-то там была моя жена! Начальник приказал обвести деревню канатом. Вскоре в пятнадцати–двадцати метрах вокруг деревни был протянут на кольях канат и плотно один к одному стали часовые с оружием в руках. Мы получили жёсткий приказ, продиктованный необходимостью: никого не выпускать из деревни под страхом смерти. Если кто попытается прорваться силой, - стрелять. В лесу мы срубили шалаши, поставили кухни, разбили свои многочисленные палатки и медицинские экспедиции. Они всё прибывали и прибывали. Казалось, на эту несчастную башкирскую деревню в 250 жителей набросилась звериная стая. Я провёл беспокойную ночь. Изредка я выходил из палатки, курил. Потом шёл к верёвочной изгороди и смотрел туда… В здании школы не светилось ни одного огня. Я вернулся в шалаш, выпил стакан спирта, который нам предложили употреблять в неограниченном количестве, и тревожно заснул. Проснулся поздно. Появились мухи и ещё какая-то мошка. Я смазал лицо и руки спиртом. Казалось, чума носилась в воздухе.